На главную
 
КРЫМСКАЯ ВОЙНА : БРИТАНСКИЙ СЛЕД
 
Когда Екатерина II решила включить в состав Российской империи Крымское ханство, против этого резко выступила Франция (только что забравшая у генуэзцев Корсику) и Пруссия (не так давно отхватившая у австрийцев Силезию). А ведь ни корсиканцы, ни силезцы французов и пруссаков в полон не уводили. Между тем ещё в начале царствования Екатерины из государственного бюджета в 19 миллионов рублей один миллион золотом уходил на выкуп рабов: русских и украинцев, угнанных в Крым.
В XVIII веке России лишь грозили войной из-за Крыма, в XIX столетии она разразилась: на полуостров высадились войска Франции и Англии. Потом к союзникам присоединилось Сардинское королевство (Пьемонт). Но если из французской и итальянской памяти Крымская война почти что изгладилась, то в британской она оставила незабываемый след…

О ПОЛЕ, ПОЛЕ, КТО ТЕБЯ УСЕЯЛ МЁРТВЫМИ КОСТЯМИ?

Во время Ялтинской конференции 1945 года Уинстон Черчилль, приехавший в Крым с дочерью Сарой, попросил показать место, где погиб их предок из рода Мальборо. В своих мемуарах английский политик написал: «Мне захотелось посмотреть поле битвы у Балаклавы. Днём... я побывал там вместе с начальником штабов и русским адмиралом, командующим Черноморским флотом, который получил из Москвы приказ сопровождать меня повсюду... Мы держались с ним робко и тактично... Перед нами простиралась долина, где Лёгкая бригада вела наступление, и мы могли видеть горный кряж, который так доблестно защищали шотландские стрелки. Оглядывая местность, можно было представить себе ситуацию, с которой столкнулся лорд Реглан около девяноста лет тому назад. Мы посетили его могилу утром...».
Специалист нашёл неточности в рассказе премьер-министра: командующий флотом лежал в то время в госпитале, поэтому сопровождал Черчилля командующий черноморской авиацией; могилы Реглана в Крыму нет, его тело вывезли на родину, осталась лишь памятная доска на месте смерти лорда.
А для простых смертных тут сплошные загадки. Черчилля они ещё знают, всё остальное – тёмный лес…

АНГЛИЙСКИЕ СТРЕЛЫ

Русские почитают себя величайшей военной нацией. Британцы – тоже, что вызывает скрежет зубовный у наших ура-патриотов, полагающих, что Англия добивалась всего исключительно интригами. Говорят, иностранцы плохо знают российскую историю. Но и мы слабо знаем зарубежную – в частности, английскую военную историю. Большинству россиян мало что говорят имена Веллингтона и Китченера. Мальборо ассоциируется в России с престижной маркой сигарет. Немногим у нас известно, что во время Второй мировой войны у англичан был свой Алексей Маресьев – Дуглас Бадер. Он вернулся в строй после того, как у него были ампутированы обе ноги, и сбил 20 фашистских самолётов. И лишь знатокам ведомо, что в ту войну многие наши лётчики – например, Герой Советского Союза Султан Амет-хан – летали на английских истребителях «Харрикейн».
Мы почти не воевали с англичанами. Единственная настоящая война с Британией – Крымская – была ограниченной по масштабам. И нельзя сказать, что одна из сторон тогда наголову разгромила другую. От столкновения с британцами осталось недоумение. То ли им от нас досталось, то ли нам от них…
Когда изучаешь чужую войну, встаёт вопрос: кому симпатизировать, чью сторону принимать? Поддерживаешь, если чувствуешь духовную близость, сходство между своей и иноземной историей. Возьмём Столетнюю войну между Англией и Францией. Вроде, ясно: справедливой она была с французской стороны. Романтический ореол Жанны д` Арк, благородная идея освобождение родины от захватчиков... Однако невольно вызывает уважение спокойная уверенность английских крестьян-лучников, пронизывавших стрелами надменных французских рыцарей. Во-первых, дают о себе знать 70 лет пролетарского интернационализма. Во-вторых, возникает параллель между пехотинцами Александра Невского и скачущими на них тевтонами из фильма Эйзенштейна.
Ну а если такую же спокойную уверенность демонстрируют не «их», а наши противники?

ИНКЕРМАНСКИЙ ИНТЕРНАЦИОНАЛИЗМ

Карл Маркс и Фридрих Энгельс делили народы на «революционные» и «контрреволюционные». К первым они относили французов, итальянцев, англичан, немцев. Ко вторым – славян. Поэтому в статьях о Крымской войне Энгельс безоговорочно поддержал англичан и французов. Особенно ярко проявился его пролетарский интернационализм в статье об Инкерманском сражении. В этой битве русские войска, пытаясь не допустить наступление союзников на Севастополь, атаковали британцев, занимавших позиции на господствующих высотах и вооружённых новейшими нарезными винтовками.
«Русские колонны, ослабленные артиллерийским, а также, по мере их приближения, и ружейным огнём, взбирались наверх, и прежде чем они могли развернуться, огонь и штыковая атака снова отбрасывала их вниз. В этой битве обнаружилось, что на близком расстоянии пуля Минье имеет огромное преимущество над обычной ружейной пулей; последняя своим ударом убивает одного человека, в то время как пуля Минье часто убивала четыре или пять человек и наносила сильный урон имеющим значительную глубину колоннам русских. <…> Непоколебимость войск, проникнутых той уверенностью в себе, которой могут обладать лишь солдаты страны, достигшей высокого уровня цивилизации, а также превосходство вооружения и огня англичан решили дело…»
Добавлю характеристику Энгельсом русских войск: «Эта блестящая армия с её старыми воинами, многие из которых прослужили по двадцать пять лет, – этот образец плацпарадной муштры…»
Довольно. Перед нами – образец мышления человека с милитаристским складом ума и неуёмной верой в однозначно-благотворную роль технического прогресса. Нет, вы только подумайте, какое прекрасное изобретение – пули Минье: они пробивали пять человек! Какой успешный эксперимент на людях, которые ещё не достигли европейского уровня цивилизации, вдобавок старичьё!

КРАСНОЕ И ТОНКОЕ

Словом «красные» в XX веке стали обозначать коммунистов. Но в традиционно антикоммунистической Великобритании к красному цвету традиционно трепетное отношение, потому что он связан с мундирами её офицеров и солдат.
После Крымской войны в английский язык вошло выражение The Thin Red Line («Тонкая красная линия»). При осаде Севастополя англичане сделали своей базой город-порт Балаклаву, куда морем подвозились войска и снаряжение. Освободи её русские, осаду пришлось бы снять. Потому и произошло Балаклавское сражение, исход которого могла решить атака русских гусар и казаков. Но на их пути встал 93-й шотландский пехотный полк. Генерал-майор Колин Кэмпбелл сказал своим горцам: There is no retreat from here, men. You must die where you stand. («Отступать некуда, парни. Вы должны умереть там, где стоите».) На что его адъютант, с говорящей фамилией Скотт («Шотландец»), ответил: Aye, sir Colin. If needs be, we"ll do that. («Слушаюсь, сэр Колин. Если нужно, мы это сделаем».)
Вместо того чтобы построиться в уставные четыре шеренги, шотландцы растянулись в узкую линию, после чего дали по наступающей кавалерии три залпа – с 800, 500 и 350 ярдов (ярд немногим меньше метра). Русская атака захлебнулась… Пехотинцы были одеты в традиционные клетчатые юбки-килты и красные куртки, поэтому находившийся в Крыму военный корреспондент газеты «Таймс» красочно назвал такое построение «тонкой красной линией, ощетинившейся сталью». С тех пор в английском языке это выражение стало символом обороны из последних сил.
При Ватерлоо стойкая британская пехота сокрушила французскую конницу, и российские патриоты, хоть с оговорками (ну не любят они Англию) готовы это одобрить: ведь разбили кавалерию Наполеона, замахнувшегося на Святую Русь. Но вот при Балаклаве та же пехота сокрушает русскую кавалерию, и как прикажете на это реагировать? Отказывать противникам в храбрости и хладнокровии?
Оставим пока вопрос без ответа и обратимся к реакции «врага». В 1881 году шотландский художник Роберт Гибб написал картину «Тонкая красная линия». Видно, что живописец горд за своих геройских соплеменников. Но чувствуется и то, что ему жаль старого русского гусара, изображённого в правой части полотна. К нему тоже применимы слова «из последних сил», только силы эти из седого воина уходят. Через пару мгновений бессильно опустится его рука, сжимающая саблю. И ещё: поскольку британцы – ярые лошадники, и вообще любители животных, художнику очень жаль коней, бьющихся на земле в конвульсиях…
 
  
 


СВЯЩЕННЫЕ БЕЗУМЦЫ

Собирательный образ типичного англичанина – Джон Буль (John Bull – буквально «Джон Бык»). Обычно добродушный, хоть и дико упрямый, он в случае чего бросается вперёд очертя голову и с налившимися кровью глазами крушит всё подряд. Как английский кавалерист при Балаклаве…
Каждый российский школьник учит наизусть стихотворение Лермонтова «Бородино»: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…» А каждый британский (английский, валлийский, шотландский, североирландский) школьник заучивает балладу Теннисона «Атака Лёгкой бригады»: «Лёгкая бригада, в атаку, /Время в войну не ждёт. /Так в Долину смерти /Ворвались шесть сот...»
«Люблю англичан: каждый третий из них – чудак», – говорил Маршак. Но мы-то знаем: есть выражение «опаснейший чудак», и в гораздо большей степени, чем к Евгению Онегину, оно применимо к лордам Реглану и Кардигану. Фицрой Джеймс Генри Сомерсет, 1-й барон Реглан (такая уж сложная феодальная конструкция у его имени) был во время Крымской войны главнокомандующий английским экспедиционным корпусом. Под Севастополем, во время штабных совещаний союзников, эксцентричный лорд, как будто забывшись, называл врагов не русскими, а французами, что бесило генералов Наполеона III. Потом Реглан, внутренне ухмыляясь, приносил извинения: он, мол, говорит так по инерции со времён Ватерлоо, где потерял руку (по заказу увечного лорда для него придумали специальную модель рукава – «реглан»).
Но он по крайней мере имел боевой опыт. А вот Джеймс Томас Браднелл, 7-й граф Кардиган, командир Лёгкой кавалерийской бригады, хоть и считался храбрецом, но, дожив уже до 56 лет, никогда не воевал: просто купил офицерский чин, как практиковалось в то время. Держался со всеми подчёркнуто холодно, что казалось ему верхом аристократизма, в склонности к интеллектуальному труду замечен не был, образованных людей считал подозрительным, ещё хуже относился к отсутствию у человека голубой крови. Живо интересовался только женщинами и лошадьми. Злые языки утверждали, что и храбрость его – от ограниченности, если не сказать глупости. Сей лорд тоже внёс вклад в моду: стал носить в Крыму длинный шерстяной жакет, который с тех пор называется «кардиган». Вот и занимались бы чудаковатые элегантные сэры конструированием мужской одежды…
Во время Балаклавского сражения Реглан был разгневан, когда узнал, что русские захватили девять английских пушек (с государственными гербами!) и увозят их. Главнокомандующий отдал приказ вернуть орудия. Тут началась то, что потом назовут «испорченный телефон». Адъютант неточно передал приказ командующему английской кавалерией и неопределённо указал на русские позиции: «Вот, милорд, ваш противник, вот ваши пушки!». Тот в свою очередь приказал командиру Лёгкой бригады наступать по северной долине. «Конечно, сэр, – произнес Кардиган как всегда холодно, – но позволите вам заметить, что русские имеют в долине впереди нас батарею, а также батареи и стрелков по обеим её сторонам». «Я знаю это, – ответил ему начальник, – но лорд Реглан так хочет. Мы должны не выбирать, а исполнять». Пять полков, 673 человека на отборных конях, сомкнутыми рядами, представляя собой отличную мишень, ринулись в долину. Только тогда адъютант сообразил: происходит неладное. Он поскакал галопом вдоль рядов бригады, размахивая саблей и что-то крича, но упал, сражённый насмерть осколком русской гранаты...
«Под градом пуль и ядер /Падал конь и герой, /И вот уж идут назад /Через врата смерти, /Прямо из пасти ада, /Всё что осталось от них, /От тех шести сот...» (Перевод Игоря Косича.) В общей сложности во время безумной двадцатиминутной атаки англичане потеряли – от артиллерийского и стрелкового огня, уланских и казачьих пик – до 40 процентов личного состава и примерно половину лошадей. (По данным английского сайта British Battles, 159 убитых и 125 раненых, 335 лошадей.) Утешением было то, что приказ выполнили, до пушек (хоть и не тех) доскакали, артиллеристов изрубили, два орудия захватили, обратно вернулись – правда, далеко не все.
«Люди, – обратился Кардиган к оставшимся в живых, – это был сумасшедший трюк, но в нём нет моей вины». Лорд не увидел, как два ирландских гусара за его спиной обменялись презрительными гримасами. Зато услышал чей-то преувеличенно бодрый голос: «Не имеет значения, сэр, – если надо, мы снова пойдём туда».
С того дня атака Лёгкой бригады (The Charge of the Light Brigade) стала для британцев символом безумного, обречённого на неудачу, пусть бессмысленного, но героического поступка. Интересно, что в той же битве Тяжёлая кавалерийская бригада англичан произвела вполне успешную атаку с минимальными потерями. Но это не стало предметом национальной гордости: не было в том рядовом успехе величия духа. Отечественные патриоты могут утешиться мыслью, что англичане – наши люди, христиане: уважают мученичество.

КАРТИНЫ И КАРТИНКИ

 
  
 
 
  
 
 
  
 

Атака Лёгкой бригады – один из любимейших сюжетов английских баталистов. Обычно в центре внимания – лорд Кардиган. То он скачет «впереди, на лихом коне», живописно подняв саблю (и столь же живописно лежит у ног его лошади убитый английский драгун). То смело отбивается от русских пехотинцев, один из которых столь же смело пытается ударить его прикладом (отказывать противнику в мужестве не по-джентльменски: тем самым принижаешь собственную отвагу). То на него замахнулся саблей и устремил грозный взгляд русский офицер-кавалерист. Перефразируя Пушкина, «бритт, русский – колет, рубит, режет…» Что же мешает этим красивым картинкам стать настоящими произведениями искусства?
Отсутствие мысли того же автора: «И смерть и ад со всех сторон».
 
  
 

А вот это уже действительно картина. Хотя на ней то же действующее лицо – Кардиган. В чём же разница? В том, что художник дал понять: в своём непробиваемом снобизме лорд так и не понял, кажется, даже и не почувствовал, что произошла трагедия, хотя рядом с ним стоят, сидят, лежат раненые. Один стонет, взывает к небу, что вызывает у Кардигана лёгкое презрение. Впрочем, это ирландец-католик, что с него взять. Зато другой, по мнению лорда, молодец: сжал зубы, как и полагается твердокаменному англосаксу-протестанту. Но главный герой картины – окровавленный пеший гусар с остановившимся, устремлённым в пространство взглядом, как будто кавалерист увидел нечто запредельное – и судорожно зажатым в руке палашом. Наверно, лошадь была убита, он добежал до своих, держась за стремя товарища, а клинок так и не выпустил.
Другая картина, того же автора, на тему той же Крымской войны – «Возвращение от Инкермана»: по грязи бредут английские пехотинцы, почти все раненые, с выражением смертельной усталости на лицах. Обе картины написала женщина…
 
  
 


«ВЕРЕЩАГИН В ЮБКЕ»

В Лондоне стоит монумент в честь 2152-х английских солдат, которые полегли в Крыму на поле брани (ещё 20 тысяч скончались от ран или умерли от болезней). Скорбно опустили головы три бронзовых воина в знаменитых медвежьих шапках. Сверху их осеняет венками женская фигура, символизирующая Славу. С одной стороны от них – сестра милосердия Флоренс Найтингейл, отправившаяся в Крым помогать раненым, с другой – тогдашний секретарь по военным делам Сидней Герберт. Задумался: всё ли он правильно сделал, нет ли доли его вины в гибели соотечественников? Да и враги не чужие ему по крови: матерью Герберта была русская, урождённая графиня Воронцова…
 
  
 

Бронза требовала романтической патетики, масло допускало суровый реализм. В 1874 году в лондонской Королевской Академии была выставлена картина «Перекличка», изображавшая поредевшую в Крыму британскую гвардию. На фоне заснеженных вершин (зима 1854–1855 годов выдалась на редкость холодной для юга, потому и утеплился Кардиган) стоят, едва держась на ногах, солдаты в тех же самых меховых шапках. Один упал ничком. И нет у него сил подняться, и нет у товарищей сил его поднять… Королева Виктория высоко оценила картину: купила её и велела отпечатать с полотна максимально большое количество гравюр, чтобы распространить среди населения. Мудрая правительница сразу поняла: вид превозмогающих трудности воинов укрепит дух подданных её величества.
 
  
 

«Перекличка» и обе вышеназванные картины принадлежат кисти Элизабет Томпсон, по мужу леди Батлер. Сохранился её автопортрет, с которого глядит красивое, умное, одухотворённое лицо.
 
  
 

Один посетитель Интернета удачно назвал эту художницу «Верещагин в юбке». Потому что она, как и русский собрат, не скрывала страданий рядовых участников войны. Оба выразили то, что во второй половине XIX века витало в воздухе, но под напором шовинистического урагана практически выветрилось к 1914 году.
Элизабет Батлер стала «персоной нон грата» задолго до начала XX столетия, открывшегося Англо-бурской войной. В Британской империи давно набирала силу идеология империализма, которую наиболее ярко выразил Киплинг. Художницу стали упрекать в пораженчестве, её картины перестали пользоваться спросом. Но она осталась верна себе.
Удивительные знаки подаёт судьба через даты жизни! Королева Виктория умерла в 1901 году, ознаменовав завершение сравнительно мирного периода жизни Европы, наступление «великого и ужасного» XX века. Верещагин погиб в 1904-м, накануне первой русской революции. Пацифист Толстой умер в 1910-м, незадолго до Первой мировой. Элизабет Томпсон-Батлер ушла из жизни в роковом 1933-м – году прихода к власти Гитлера…

ИСТОРИЯ ПОВТОРЯЕТСЯ

В истории немало повторяющихся событий. В нашем случае атаке лёгкой бригады при Балаклаве предшествовала атака Серых шотландцев – полка тяжёлой кавалерии на серых (для не посвящённых в премудрости лошадиных мастей – белых лошадях) при Ватерлоо. Этот сюжет лёг в основу самой знаменитой картины Батлер. Широким фронтом (поэтому ширина картины намного больше высоты) прямо на зрителя несётся плотная масса всадников. Оскалены лошадиные пасти, разинуты человеческие рты, орущие Scotland – forever! («Шотландия – навсегда!» – так полотно и называется).
 
  
 

Картину художницы «оживил» Сергей Бондарчук в своём фильме «Ватерлоо». Глядя на скачущих бешеным галопом «Серых», один из маршалов Наполеона говорит ему: «Лучшая кавалерия в Европе под самым плохим командованием». «Вы так думаете?» – саркастически отвечает император и приказывает: «Бросьте на них улан!»
И в реальной истории, и в фильме случилось одно и то же. Шотландцы, доскакавшие под жестоким огнём до французских пушек и изрубившие артиллеристов, под ударом улан кинулись назад, неся большие потери. Как британцы при Балаклаве: с той лишь разницей, что тут уланы были русские.

ИЗ УЛАН – В МОНАХИ

С Балаклавским сражением связана история владыки Митрофания, одного из главных героев трилогии Бориса Акунина о монахине Пелагии. По окончании Пажеского корпуса молодой аристократ поступил в гвардейскую кавалерию. Хотя юноша отличался склонностью к философствованию, это ему прощали, и к тридцати годам он вполне мог стать полковником. Но тут грянула Крымская война. «Бог весть, какие прозрения открылись будущему заволжскому епископу в его первом боевом деле, конной сшибке под Балаклавой, но только, оправившись после сабельного ранения, вновь брать в руки оружие он не пожелал». Вскоре в одном из отдалённейших монастырей появился новый послушник. До ухода от мира Митрофаний служил в уланах – то есть принял боевое крещение во время отражения атаки той самой английской Лёгкой бригады…
Крымская война коренным образом изменила жизнь не только вымышленного, но и реального офицера. Без крымского опыта, дополненного кавказским, не стал бы Толстой религиозным мыслителем и убеждённым противником войны. И не служи он в молодости подпоручиком на 4-м Севастопольском бастионе, возможно, не написал бы «Войну и мир». Во всяком случае, едва ли столь натурально выглядели бы батальные сцены.
 
  
 


ЧЕМ КРЕПЧЕ БЬЁШЬ, ТЕМ БОЛЬШЕ УВАЖАЮТ?

После Балаклавской битвы некоторые иностранные военные специалисты посчитали, что русские кавалеристы, преследуя отступавших англичан, действовали недостаточно жёстко. Или нерешительно. Или просто неумело. В статье «Русская армия» Энгельс писал: «Если бы такая безрассудная атака была предпринята против какой-нибудь другой армии, то ни один из них бы не вернулся, так как неприятель охватил бы их с флангов и позади и просто отрезал бы их».
Нечто подобное произошло с англичанами в Афганистане. В 1842 году там был полностью истреблён отряд генерала Эльфинстона: четыре с половиной тысячи солдат и двенадцать тысяч гражданских лиц (в том числе женщин и детей). Уцелели хирург Уильям Брайден и несколько индийских сипаев. Это опять-таки нашло отражение в британской культуре. Та же Э. Батлер написала в 1879 году картину «Остатки армии»: одинокий израненный Брайден верхом на полуживой лошади приближается к городским воротам.
 
  
 

А Конан Дойл то ли осознанно, то ли подсознательно сделал героем своих рассказов доктора Ватсона (точнее, Уотсона, так произносится фамилия Watson), который тоже был ранен в Афганистане.
Интересно, лучше или хуже относились бы англичане к русским, если бы наши истребили всю Лёгкую бригаду, убили пожилого, хоть и недалёкого лорда? Слава Богу, взаимное уважение британской и российской интеллигенции зависит не только и не столько от того, кто кому больше «наподдал». А потому что они ценят Толстого, Тургенева, Чехова, Чайковского, мы же – Шекспира, Шоу, Голсуорси, Джона Леннона.

«Я РЕШИЛСЯ ПЕРЕЕХАТЬ В АНГЛИЮ»

Как уже было сказано, в истории немало повторяющихся, по крайней мере, перекликающихся событий. Британские атаки при Балаклаве и Ватерлоо очень похожи на отчаянно-смелую и столь же жертвенную атаку русских кавалергардов при Аустерлице, описанную Толстым в «Войне и мире». Сразу возникает вопрос. Читала ли Батлер Толстого, был ли писатель знаком с творчеством художницы? Как образованный и мыслящий человек, леди наверняка прочитала «Войну и мир», быстро завоевавшую популярность в Британии. Обратимся к датам. Толстой писал роман в 1865–1868 годах. Год английского перевода – 1886-й. Год написания «Балаклавы» – 1876-й, «Шотландии – навсегда» – 1881-й. Значит, не мог видеть Лев Николаевич эти полотна, когда писал «Войну и мир». Но английскую культуру знал и любил.
Толстой долго не писал об англичанах. В «Севастопольских рассказах» из противников он выделил французов, в «Войне и мире» противопоставил русский характер французскому и немецкому. И хотя в 4-м томе Толстой ссылается на записки английского генерала Вильсона о действиях Кутузова в 1812 году, об английском характере – молчание. А ведь Лев Николаевич к тому времени владел английским и наверняка помнил знаменитое место из «Мёртвых душ», где Гоголь говорит о соответствии характера народа его языку. Отдавая в итоге первенство русским, Николай Васильевич с иронией описывает галлов и германцев: «…лёгким щёголем блеснёт и разлетится недолговечное слово француза; затейливо придумает своё, не всякому доступное, умно-худощавое слово немец». Однако начинает автор вполне уважительно с жителей туманного Альбиона: «Сердцеведением и мудрым познанием жизни отзовётся слово британца…».
Видимо, английская душа длительное время представляла для Толстого загадку. А разгадать её он наверняка хотел – если через четыре года после окончания Крымской войны приехал в Англию. В Лондоне ходил слушать Диккенса (тот читал свои произведения вслух при большой аудитории) и влюбился в его творчество на всю жизнь («Просейте мировую литературу – останется Диккенс»). Если в Анне Карениной Толстой лишь отразил русское англоманство (Долли Облонская, Бетси Тверская, английский грум у Вронского), то в «Воскресении» появляется английский священник, играющий в романе немаловажную роль. Одно время Лев Николаевич даже хотел уехать в Великобританию навсегда. Причины были. Как гласит русская поговорка, «не зарекайся от сумы да от тюрьмы»…
В 1872 году в Ясной Поляне бык убил пастуха, и помещик Толстой, несмотря на то, что он всячески помогал крестьянам, оказался под следствием, более того – под домашним арестом. «Всё это по произволу мальчика, называемого судебным следователем, – кипятился арестованный в письме от 15 сентября того года. – С седой бородой, шестью детьми, с сознанием полезной и трудовой жизни, с твёрдой уверенностью, что я не могу быть виновным, с презрением, которого я не могу не иметь к судам новым, сколько я их видел, с одним желанием, чтобы меня оставили в покое, как я всех оставляю в покое, невыносимо жить в России, с страхом, что каждый мальчик, кот[орому] лицо моё не понравится, может заставить меня сидеть на лавке перед судом, а потом в остроге… Если я не умру от злости и тоски в остроге, куда они, вероятно, посадят меня (я убедился, что они ненавидят меня), я решился переехать в Англию навсегда или до того времени, пока свобода и достоинство каждого человека не будет у нас обеспечено… Тяжелее для меня всего – это злость моя. Я так люблю любить, а теперь не могу не злиться. Я читаю и «Отче наш», и 37-й псалом, и на минуту, особенно «Отче наш», успокоивает меня, и потом я опять киплю и ничего делать, думать не могу; бросил работу…»
Видимо, Отец Небесный внял мольбам своего земного чада: Толстого не засудили.

НЕБО АУСТЕРЛИЦА – И БАЛАКЛАВЫ

Независимо друг от друга граф Толстой и леди Батлер двигались параллельными маршрутами. Что привело Толстого к эпохе наполеоновских войн? Сперва он хотел написать повесть о декабристе. Потом от переломного 1825 года перешёл к трагическому и победному 1812-му. Объективность не дала писателю ограничиться описанием триумфа России, и он дополнил его картинами наших бед в 1805 году. Это явно было навеяно неудачной для страны Крымской кампанией.
Траектория творческой эволюции Томпсон-Батлер тоже привела её к наполеоновской эпохе. В 1860-е годы юная Элизабет поехала в Италию, приняла там католичество, стала писать картины на религиозные сюжеты. Потом перешла к батальной живописи. Как и Толстой, обратилась к британскому триумфу начала XIX века: для англичан это был 1815 год, Ватерлоо. Подобно Толстому, не скрывала в своём творчестве неудач своих соотечественников. Подвигла её на это та же Крымская война.
Ещё в Италии Батлер полюбила яркие краски юга. Впоследствии её муж – не какой-то там лорд, а простой ирландский майор из Типперери, дослужившийся потом до генерала, – повёз жену в английские колонии. Подобно Верещагину, Батлер была поражена густо-синим индийским небосводом. Небо всегда играло в её картинах важную смысловую роль. На «Возвращении от Инкермана» оно хмурое – и не только потому, что погода в ноябре 1854-го была плохая. На «Перекличке» оно в тучах, и не из-за того лишь, что зимой в Крыму влажно. На «Балаклаве» небо божественно красивое, в нежно-розовых облаках. Да, битва происходила в ясный день (октябрь в Крыму обычно солнечный). Однако художница явно хотела противопоставить розовый цвет облаков алой, но быстро темнеющей крови людей на земле, небесную гармонию – земной бестолковщине.
Двигаясь параллельно, две творческих траектории сошлись. Русскому капитану Болконскому открылось небо Аустерлица, безымянному британскому гусару – небо Балаклавы…

ЛЕВ И СОБАЧКИ

Все мы с детства знаем трогающую до слёз историю, поведанную Толстым: лев настолько полюбил собачку, что умер от горя после её смерти. В подзаголовке писатель определяет жанр своего рассказа как быль и говорит, что случилось это печальное событие в Лондоне…
Говоря об Англии, нередко употребляют выражение «британский лев». Этот лев любит собачек. С ними не расставались и в Крымскую войну. Вместе с ирландскими гусарами, входившими в Лёгкую бригаду, на своих коротких лапках побежал в атаку любимый полковой терьер Джемми. Успокойтесь, дамы: пёсик благополучно вернулся обратно.
Невозможно поверить, чтобы британцы массово начали убивать своих домашних любимцев – но это произошло. Летом 1939 года в правительстве Великобритании поняли, что войны не избежать, и стали морально готовить к этому население. В газетах и по радио горожанам, в частности, рекомендовали отправить домашнюю живность к сельским родственникам. А в случае отсутствия таковых – гуманно подвергнуть эвтаназии, дабы животные не погибали мучительной смертью при бомбардировках. С началом войны в стране ввели продуктовые карточки: на собак и кошек их, конечно, не выдавали. И была выпущена правительственная брошюра, где рекомендовалось умертвить своих лапочек. Историк Гильда Кин рассказывает, как началась для англичан война: «То, что люди должны были сделать, услышав новости – эвакуировать детей, задернуть чёрные шторы, убить кошку». Писательница Клэр Кэмпбелл вспоминает своего дядю: «Вскоре после вторжения (немецкого. – С.М.) в Польшу по радио объявили, что может быть нехватка продовольствия. Тогда мой дядя заявил, что на следующий день любимец семьи Пэдди должен погибнуть».
Англичане плакали, но несли в ветеринарные пункты своих кошечек и собачек для усыпления. За одну сентябрьскую неделю 1939 года были убиты примерно 750 тысяч домашних любимцев. Aye, sir. If needs be, we`ll do that. («Слушаемся, сэр. Если нужно, мы это сделаем».)
И британский лев не умер от горя …
 
  
 


ЗАЧЕМ?

Конечно, далеко не все англичане так легко оборвали жизни своих четвероногих друзей. Не все они, узнав об очередном решении лордов, с лёгкостью «берут под козырёк» и, вспомнив знакомую со школы балладу Теннисона о Лёгкой бригаде, кричат hurrah («ура»). И у автора-то сквозит сомнение: «Да, солдат понимал: /Это чей-то просчёт…» Но поэт сразу же, на лету обрывает мысль, как будто испугавшись её, и продолжает с преувеличенной бодростью: «Но не дело его – размышлять, /А на пушки идти умирать».
Конечно, откровенно преступных приказов (по крайней мере, в Европе) британцы не получали и лагерей смерти не строили. Хотя… одни из первых концентрационных лагерей появились во время Англо-бурской войны, где англичане воевали отнюдь не с неграми, а с белыми – голландскими переселенцами. Боже упаси британцев от того, чтобы они травили газами или расстреливали свезённых в концлагеря буров – стариков, женщин и детей. Те умирали сотнями «просто» от скученности и антисанитарии… А во время нашей гражданской войны английские интервенты построили концлагерь близ Архангельска, где уже и расстреливали. Но что прикажете делать, если bolsheviki замахнулись на святое, основу основ – лордов? Их ещё можно критиковать, но свергать – ни-ни...
До наших времён дошло это британское, перешедшее в американское, молодечество: «Мы парни простые, отвезите нас хоть на край света – и мы будем драться там как черти». Кажется, решение вопроса об отношении к храбрости нашего крымского врага лежит на поверхности. «Отступать некуда, позади Балаклава» несопоставимо с «отступать некуда, позади Москва». И дело даже не в том, что в Крыму русские защищали не столицу, а Севастополь. Просто одно дело – защищать Родину, и совсем другое – защищать интересы страны, особенно когда находишься от неё за сотни миль.
Но копнём глубже. Да, Родина – это святое. Однако разве у нас не было своих тупых командиров, разве не отдавали они идиотские приказы, разве удивишь нас потерями в 40 процентов? «Догоним и перегоним Англию!» И если во время атаки Лёгкой бригады счёт шёл на десятки убитых и раненых британцев, то во время наших атак – на сотни и тысячи, а через 90 лет после Крымской войны – на десятки тысяч русских.
Кульминационный момент фильма «Ватерлоо» – сцена, когда во время атаки французских кирасиров на британские каре один из английских пехотинцев выходит из строя, бросает ружьё на землю и кричит: «Мы никогда не видели друг друга, почему мы должны убивать друг друга?» И в небесах над полем несётся его крик: «Зачем?»
 
  
 
 
  
 

А зачем солдаты убивали друг друга под Севастополем, зачем вообще нужна была Крымская война? С Францией ясно: император Наполеон III хотел реванша за 1812 год. С Великобританией сложнее: во-первых, она рассматривала Россию как геополитического противника на Ближнем и Среднем Востоке. Во-вторых, хотела заставить Николая I отказаться от политики протекционизма, чтобы ввести режим свободной торговли и успешно продавать в России свои товары.
Но стоило ли ради этого развязывать войну? «Крымская война и её причины, – писал Энгельс, – это колоссальная комедия ошибок». С ним согласен английский историк Херберт Фишер (1865–1940): «Схватка, в которую стороны ввязались без всяких к тому оснований и вели её бездарно, не предвидя трагических последствий». «Самой странной и ненужной в мировой истории» называет Крымскую войну князь Алексис Трубецкой, родившейся в 1934 году в семье русских эмигрантов в Париже и ставший профессором в Канаде.
Несмотря на все планы премудрого (или считавшегося таким) лорда Пальмерстона расчленить Россию, вышло не то, что он задумал. Наполеон III по французским геополитическим интересам не захотел ни усиления Англии, ни ослабления России, и, добившись своей реваншистской цели, начал закулисные переговоры о мире. И вообще: человек предполагает, а Бог располагает. Может, в том и состоял «небесный замысел», чтобы невольно, сами того не желая, союзники запустили процесс, приведший к главному для России событию XIX века, более важному, чем все её войны того столетия: к великой крестьянской реформе, отмене в 1861 году крепостного права.
И именно с середины XIX века начался поиск выхода из системы, где человек – бессмысленный винтик в машине, которой управляют пэры, сэры, герры... В Западной Европе стала набирать силы социал-демократия, в России вскоре появились народники и толстовцы. И у «империалиста» Киплинга солдат ворчит: «Все шестеренки, да винтики, /Да разные палки в колёса, – /Начальники наши горды /(Ох, и тяжки у них зады!)»... (Перевод Евгения Витковского.)

ГРЭХЕМ ЗНАЕТ РОССИЮ, ГРЭХЕМ ЛЮБИТ РОССИЮ

Со времён Крымской войны и до начала XX века в умы англичан вбивали образ России едва ли не как «империи зла». Но когда в 1914 году Россия стала союзницей Англии, тон английской прессы изменился до неузнаваемости. Пригласили университетских профессоров, которые «открыли глаза» простым англичанам. Россия – варварская азиатская деспотия? Да что вы, это оригинальная страна с великой культурой, с образованными, пекущимися о благе подданных правителями, с традициями самоуправления, уходящими корнями в Средние века (обыватель впервые узнавал и о новгородском вече, и о московских земских соборах). Британцы и русские – братья, входящие в общую семью индоевропейских народов. А виноваты в российских бедах «ужасные дети» этой семьи – немцы со своей традицией сухой казёнщины. И не верьте вы русским писателям, которые льют на свою родину потоки грязи!
Был в Англии такой писатель, богоискатель, почвенник – Стивен Грэхем (точнее, Грэм – так произносится английское Graham). Он некоторое время пожил в российской глубинке – и возлюбил Святую Русь со всем пылом своей идеалистической души. В 1914 году опубликовал книгу «Непознанная Россия».
«В Англии не знают русской жизни. Россия не так уж далека от нас и была бы нам вполне видна, если бы не пелена, заслонившая её в последние годы. Сразу же в начале книги я хочу сказать – это вовсе не страна бомбометателей, невыносимой тирании и всевозможных бед, приходящего в упадок крестьянства, продажной, отвратительной Церкви. <…> Русские послушно религиозны, по-настоящему уважительны к старшим, верны земле, которую пашут, довольны своей старой материальной культурой, не используют механизмов и фабричных вещей, а изготавливают всё, что им нужно, сами, в основном из сосны. Они абсолютно цельны, никогда ниоткуда не «выпадают», как то бывает с англичанами. В России не существует проблемы «возврата к земле», и ещё сотни лет её не будет. <…> Англия «отпала» от земли, перестав производить собственный хлеб насущный… Если «отпадёт» Россия, на Земле станет одной скромной, работящей, хлебопашеской страной меньше. <…> Англичане мощно проявили себя как нация, но кто сказал, что склонности их характера и пути их развития свойственны другим?.. Русские и англичане ещё менее познали друг друга, чем мужчина и женщина. <…> Святая Русь — это наше примирение с Богом. Slava Tebye Gospody!».
Когда Максим Горький выставил в «Детстве» (1913–1914) на всеобщее обозрение «свинцовые мерзости русской жизни», Грэхем выступил в «Таймс» и, оскорблённый до глубины души, начал доказывать, что Горький не знает Россию. Он, Стивен Грэхем, знает! И не позволит обливать помоями русский народ – «святой, патриархальный, благодушный, боголюбивый»…

РАЗМЫШЛЕНИЯ НА МОГИЛЕ БРИТАНСКОГО СЕРЖАНТА

Константин Симонов знал и любил Россию. Хотя не раз убеждался в том, насколько его страна далека от идеала, как равнодушно относится её власть к народу, даже к героям. В 1939 году поэт написал два стихотворения на тему Крымской войны. Первое – «Поручик». «Уж сотый день врезаются гранаты /В Малахов окровавленный курган, /И рыжие британские солдаты /Идут на штурм под хриплый барабан»... Но до Камчатки, где «на дальнем пограничье» охраняет рубежи России маленький гарнизон во главе с хромым поручиком, вести идут месяцами, и никто там не догадывается, что идёт война. Появляется английская эскадра, открывает огонь, и парламентёр требует сдать крепость. Стоит ли защищать заржавленные пушки, две улицы, косые избы? «Но всё-таки ведь что-то есть такое, /Что жаль отдать британцу с корабля? /Он горсточку земли растёр рукою: / Забытая, а всё-таки земля».
Получив достойный отпор, британская эскадра бесславно покидает российские воды. И приходит наконец из Петербурга предписание организовать оборону. На смену хромому поручику присылают молодого здорового капитана, а его награждают... отправкой на пенсию. «Он всё ходил по крепости, бедняга, /Всё медлил лезть на сходни корабля. /Холодная казённая бумага, /Нелепая любимая земля...»
Второе стихотворение – «Английское военное кладбище в Севастополе». Начитанный с юных лет, Симонов помнил пушкинские строки: «Два чувства дивно близки нам, /В них обретает сердце пищу: /Любовь к родному пепелищу,/Любовь к отеческим гробам». И ему импонирует отношение британцев к могилам своих солдат, находящимся за тридевять земель: то, что в Севастополь из Англии привозят терновник, траву, черепицу, переводят, пусть неуклюже, надгробные надписи на русский язык. Генералы – и русские, и английские – везде удостаиваются персональных захоронений. А здесь есть и солдатские братские могилы, как на русском военном кладбище в Севастополе, но встречаются и отдельные камни – как на могиле этого сержанта...
«Бродяга-переводчик неуклюже /Переиначил русские слова, /В которых о почтенье к праху мужа /Просила безутешная вдова: / «Сержант покойный спит здесь. Ради Бога, /С почтением склонись пред этот крест!» /Как много миль от Англии, как много /Морских узлов от жён и от невест. /В чужом краю его обидеть могут, И землю распахать, и гроб сломать. /Вы слышите! Не смейте, ради Бога! Об этом просят вас жена и мать!»
Но зачем хранить память о врагах? 1939 год, переговоры в Москве о союзе Англии, Франции и СССР против нацистской Германии зашли в тупик. Нашим другом теперь будет Германия. Не распахать ли это английское кладбище?
 
  
 

Нам не дано предугадать даже то, «как наше слово отзовётся», не то что будущее. Прошло меньше двух лет, и наши «немецкие друзья» (не союзники, ибо договора о союзе не было) начали против СССР такую войну, по сравнению с которой Крымская показалась лёгким кровопусканием, а Англия стала нашим союзником. Прошло ещё 70 лет – и теперь Германия занимает в отношении России по Крымскому вопросу менее жёсткую позицию, чем Великобритания (разумеется, оглядываясь на «старшего брата» – США).

АНГЛЫ И АНГЕЛЫ

Станет ли оставившая в британской памяти незабываемый след Крымская война 1854–1856 годов своего рода «предохранителем» от Крымской войны 2014 года? 2014-й – год печального, лучше сказать, трагического «юбилея» – 100-летия начала Первой мировой войны. Этот год – знаковый, он должен дать ответы на вопросы: поумнели ли с тех пор лорды всех стран, стало ли понятно «простым людям», что газеты сегодня пишут одно, а завтра, если это будет нужно сэрам, напишут противоположное?
Место, которое в XIX веке занимала Великобритания, перешло ныне к Соединённым Штатам Америки. Сегодня в Америке – британской дочке, превзошедшей матушку, – мода на оружие: стреляют мужчины, женщины, дети. Военные палят за границей – в Ираке и Афганистане, штатские – в родных офисах и школах. Мировой прокат забит американскими фильмами-стрелялками, а Интернет – заокеанскими компьютерными играми, в которых непременно нужно убить, чтобы не быть убитым самому: так, для тренировки. И пока что большая часть англосаксов, получив приказ за сотни и тысячи мил от своей страны, с готовностью «берут под козырёк»: Aye, sir.
А ведь пора понять: в наше сложное время нельзя оставаться «хорошими парнями», храбро воюющими против чужих «плохих парней». И нельзя в эпоху термоядерного оружия вести себя как в тупо-воинственные Средние века. Англосаксы любят ссылаться на Библию. Пусть же они откроют Откровение Иоанна Богослова, иначе Апокалипсис, и освежат в памяти описание дней гнева Божьего. «И вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь… И небо скрылось, свившись как свиток… Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от клядязя бездны… И вышел дым из кладязя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладязя… И освобождены были четыре Ангела, приготовленные на час и день, и месяц и год, для того, чтобы умертвить третью часть людей…»
В атомную эру появилось новое толкование этих строк. Землетрясение, звезда, дым – только так и мог описать древний пророк взрывы атомных бомб. Что касается ангелов, тут может быть неожиданная трактовка…
По преданию, Папа Римский Григорий I (540–604) решил начать христианизацию Британии, умилённый ангельскими личиками детей-невольников из этой страны. Angli sunt, angeli fiant («они англы, пусть станут ангелами»), – произнёс понтифик. По христианским представлениям, ангелы – это вестники воли Господней. С некоторых пор англосаксы стали считать себя избранным народом, ангелами, призванным установить на Земле Божественный порядок. Но получается, что для этого можно истребить треть человечества, став ангелами смерти…
No, sir. It is impossible to live and think in such a way («Нет, сэр. Так жить и думать нельзя»). Это я говорю. Если бы это сказал «англичанин-мудрец»… Впрочем, английские мудрецы так и говорят. Только они – не у руля. «Начальники наши горды /И пока что держат бразды». Так что не стоит зарекаться от сумы, тюрьмы... и войны.

© Сергей МАКИН